Мое первое знакомство с блоком

Мой любимый поэт серебряного века сочинение

мое первое знакомство с блоком

Мои любимые произведения Блока3.Мое впечатление о Блоке и его творчестве Александра проявились очень рано: в 5 лет он написал первое поприще, путешествует по Европе, заводит новые знакомства. В «Автобиографии» он писал: «Первым вдохновителем моим был Жуковский ». Летом года в Германии состоялось знакомство Александра Гамлетом был А.Блок, Офелией – Любовь Дмитриевна. Первое. Есть много разных поэтов, но один из моих самых любимых - Александр Блок. В своем творчестве поэт, как и любой писатель, касался множества тем .

Может быть, посчастливится сделать это, в сколько-нибудь полной мере, другим. Объяснение моей неудачи в той неизменной взволнованности, с которою я каждый раз, при разнообразных обстоятельствах, созерцал и слушал Блока. Сознанием его высоты был я проникнут с первой минуты, как его увидел, - и задолго до этой минуты. Но то необъяснимо волнующее и, при видимом спокойствии, страстное, что всегда было во взоре и в голосе А.

Разговор с ним был - как разговор с тем, с тою, может быть, кого любишь: И как любящему благоговейно и нежно не придет в мысль, в итоге богатого впечатлениями дня, воспроизвести, в форме точных записей, речи и поступки любимого человека, так не в силах был сделать этого и.

Может быть, и для Блока, при всем несходстве его, по ритму души, с Гёте, найдется свой Эккерман; цель моих заметок - поведать, поскольку я в силах, о тех высоких впечатлениях, которые, обрываясь и возобновляясь, заполнили пятнадцать лет моей жизни - период личного знакомства с А.

Воспоминания мои будут, по необходимости, отрывочны и неполны.

Мой любимый поэт серебряного века

Ничего не утрачено; ничего не забыто; но все так глубоко и тяжко запало в тайники сознания, что труд воспроизведения радостно пережитого мучителен и кажется, мгновениями, безнадежным. В году вышел сборник стихотворений студентов С. В сборник, выгодно выделявшийся в ряду подобных изданий удачным подбором материала, вошли два стихотворения А.

Блока - поэта, никому в то время не известного. В памяти моей эти стихотворения тогда же уместились прочно и навсегда, а неведомое имя "Блок" запомнилось и зазвучало волнующе. Стихи, подписанные этим именем и появлявшиеся в и годах в альманахах "Гриф", в "Новом пути" и в "Журнале для всех", входили в мое сознание воплощением томивших душу мою тайн; в созвездии поэтов благодатной эпохи начала XX столетия вспыхнуло новое светило - и зажглось своим особенным, небывалым и несравненным блеском.

К тому времени, когда вышли "Стихи о Прекрасной Даме", у меня, наряду с страстным желанием увидеть, узнать автора книги, возникло и укрепилось чувство, которое я не могу назвать иначе как сомнением в подлинности его существования среди. Казалось, что человек, в его земном образе, не может быть создателем таких слов.

Много прошло времени, прежде чем увидел я Блока. Литературные мои знакомства были ограничены; потом, когда круг их расширился, Блок долгое время оставался за его пределами.

Я не упускал случая узнать что-либо об Александре Александровиче; расспрашивал о нем всех, так или иначе к нему прикосновенных. Миролюбов, в то время редактор "Журнала для всех", исповедуя меня, по своей привычке, как начинающего автора, первый удовлетворил моей любознательности, сообщив мне, что А.

Пяст отзывался о Блоке в выражениях восторженных, но недостаточно определенных: Кондратьев, человек терпеливый, общительный и изысканно-любезный, рисовал более точные образы: Городецкий давал порывистые реплики, не будучи в силах сосредоточиться хотя бы на секунду, но именно он познакомил меня впоследствии с А.

Просматривая свой "архив" за - годы, я нахожу следы пережитых волнений. Дружеские приглашения поэтов неизменно сопровождаются упоминаниями о Блока - и упоминаниями неутешительными. И, наконец, записка от Городецкого: Поздней весною года, к вечеру светлого воскресного дня, приехал я в Лесной, на дачу к С. Из собравшихся помню, кроме хозяев, А.

Едва уселись за стол на балконе, как появился запоздавший несколько А. Первое впечатление - необычайной светлости и твердости - осталось навсегда и в течение долгого, немеркнущего весеннего петербургского дня пополнилось новыми, радостными впечатлениями. Таким, конечно, должен был быть А. Между тем с каждого из видевших Блока спросится. Портреты и фотографические снимки не удовлетворят потомков, как нас не удовлетворяют изображения Пушкина, - мы ищем живых свидетельств в записках современников, записках скудных и неопределенных, и до сих пор работою воображения пополняем недочеты изобразительных средств того времени.

В наружности всякого человека есть нечто текучее, непрестанно образуемое. Только безнадежно мертвые духом обладают установившейся, легко поддающейся определению внешностью. Чем напряженнее и богаче духовная жизнь, тем больше в облике человека колебаний света и теней, тем неуловимее переходы от духа к материи, тем разнообразнее его видимые явления.

👍Сочинение – «МОЙ А А БЛОК (II вариант)» Блок

И притом, по необычайно меткому выражению В. Розанова; человек бывает сам собою лишь в редкие минуты, когда он обретается "в фокусе" своего. Прошло более пятнадцати лет с того дня, как увидел я впервые Александра Александровича; образы живого Блока встают в моей памяти, надвигаясь друг на друга, затуманиваясь мгновениями и озаряясь потом волшебным светом.

Черты внешнего величия пребывают неизменно; но тон, окраска, даже протяженность форм, соотношение линий - меняются в игре душевных сил. В тот весенний день увидел я человека роста значительно выше среднего; я сказал бы: Гордо, свободно и легко поднятая голова, стройный стан, легкая и твердая поступь. Лицо, озаренное из глубины светом бледно-зеленоватых, с оттенком северного неба, глаз. Волосы слегка вьющиеся, не длинные и не короткие, светло-орехового оттенка.

Под ними - лоб широкий и смуглый, как бы опаленный заревом мысли, с поперечной линией, идущей посредине. Нос прямой, крупный, несколько удлиненный. Очертания рта твердые и нежные - ив уголках его едва заметные в то время складки.

Взгляд спокойный и внимательный, остро и глубоко западающий в душу. В матовой окраске лица, как бы изваянного из воска, странное в гармоничности своей сочетание юношеской свежести с какой-то изначальною древностью. Такие глаза, такие лики, страстно-бесстрастные, - на древних иконах; такие профили, прямые и четкие, - на уцелевших медалях античной эпохи. В сочетании прекрасного лица со статною фигурой, облеченной в будничный наряд современности - темный пиджачный костюм с черным бантом под стоячим воротником, - что-то, говорящее о нерусском севере, может быть - о холодной и таинственной Скандинавии.

Таковы, по внешнему облику, в представлении нашем, молодые пасторы Христиании или Стокгольма; таким, в дни подъема и твердости душевных сил, являлся окружающим Иёста Берлинг, вдохновенный артист, "обольститель северных дев и певец скандинавских сказаний". Конечно, я не запомнил в точности разговоров того вечера. Беседа велась в буднично-шутливом тоне; темою служили по преимуществу события текущей литературно-художественной жизни.

Сидя над тарелкой с холодным мясом, А. Кажется, в эти дни А. Из высказанного им помню, что на чей-то вопрос - кого он более ценит как поэта, Бальмонта или Брюсова, А.

Встав из-за стола, пошли в парк и долго бродили в окрестностях Лесного, руководимые Городецким. Весеннее, несколько приподнятое настроение владело всеми. Городецкий проявлял его бегом и прыжками, умудряясь на ходу цитировать и пародировать множество стихов, своих и чужих; А. Ремизов подшучивал над Эрбергом, именуя его "человеком в очках" и утверждая, что он впервые видит деревья и траву и крайне всему этому удивляется; Блок мягко улыбался, храня обычную неторопливость движений и внимательно ко всему прислушиваясь.

Встретив на дорожке преграду в виде невысокого барьера, Городецкий через него перепрыгнул и предложил то же сделать другим; кое-кто попытался, но Блок, помню, обошел барьер спокойно и неторопливо. Вернувшись, уселись в круг и принялись за чтение стихов. Та пора - год - была порою расцвета поэтической школы, душой которой и тогда уже был Блок, а главою которой был признан много лет спустя. Каждый день дарил поэзию новыми радостями, и роскошество ее стало для нас явлением привычным.

Но, даже избалованные обилием красоты, внимали мы в тот вечер с наново напряженным благоговением Блоку, прочитавшему три свои недавние, никому из нас не известные стихотворения: Я впервые слышал Блока; впервые к магии его слов присоединилась для меня прелесть голоса, глубокого, внятного, страстно-приглушенного.

Тысячи людей слышали за последние годы, как говорит и читает Блок; они, конечно, не забудут. Но что останется другим, тем, кто от нас узнает имя Блока? Свистящая граммофонная пластинка, передающая произведенную в году запись голоса А. Простота - отличительное свойство этого чтения. Простота - в полном отсутствии каких бы то ни было жестов, игры лица, повышений и понижений тона. И простота - как явственный, звуковой итог бесконечно сложной, бездонно глубокой жизни, тут же, в процессе чтения стихов, созидаемой и утверждающейся.

Ни декламации, ни поэтичности, ни ударного пафоса отдельных слов и движений. Каждое слово, каждый звук окрашены только изнутри, из глубины наново переживающей души. В тесном дружеском кругу, в случайном собрании поэтов, с эстрады концертного зала читал Блок одинаково, просто и внятно обращаясь к каждому из слушателей - и всех очаровывая. Так было и в тот памятный день.

Романтический мир А.А.Блока в «Стихах о Прекрасной Даме»

Названные мною три стихотворения - и "Незнакомка" по преимуществу - были началом, сердцем новой эры его творчества; из них вышла "Нечаянная Радость". Помню, "Незнакомка", недавно написанная и прослушанная нами весенним вечером, в обстановке "загородных дач", после долгой прогулки по пыльным улицам Лесного, произвела на всех мучительно-тревожное и радостное впечатление, и Блок, по просьбе нашей, читал эти стихи вновь и вновь.

Вслед за тем читали другие; но из прослушанного ничего не запомнилось, да и слушать не хотелось. Настроение, приподнятое вначале, улеглось; разговоры повелись шепотом. Стихи были слабые, и я чувствовал себя до крайности смущенным; не останавливаясь на них, А.

Несколько слов его, как всегда неожиданных и внешне смутных, были для меня живым свидетельством его пристального внимания. Просто, - и я это ясно понял, - но в формах обычной литераторской общительности А.

Черта аккуратности - эта далеко не последняя черта в сложном характере Блока - впервые открылась. В том году Блок переехал с квартиры в Гренадерских казармах на другую - кажется, Лахтинская, 3. Там побывал я у него впервые. Помню большую, слабо освещенную настольною электрическою лампой комнату.

Множество книг на полках и по стенам, и за ширмой невидная кровать. На книжном шкафу, почти во мраке - фантастическая, с длинным клювом птица. Образ Спасителя в углу - тот, что и всегда, до конца дней, был с Блоком. Тишина, какое-то тонкое, неуловимое в простоте источников изящество. И у стола - хозяин, навсегда мне отныне милый. Прекрасное, бледное в полумраке лицо; широкий, мягкий отложной белый воротник и свободно сидящая суконная черная блуза - черта невинного эстетизма, сохраняемая исключительно в пределах домашней обстановки.

Таким изображен он на известном фотографическом снимке того времени; таким я видел его не раз и в дальнейшем; но, насколько знаю, никогда не появлялся он в этом наряде вне дома.

В кругу приятелей-поэтов, в театре, на улице был он одет, как все, в пиджачный костюм или в сюртук. И лишь иногда пышный черный бант вместо галстука заявлял о его принадлежности к художественному миру. В дальнейшем перестал он и дома носить черную блузу; потом отрекся, кажется, и от последней эстетической черты и вместо слабо надушенных неведомыми духами папирос стал курить папиросы обыкновенные. Правда, внешнее изящество - в покрое платья, в подборе мелочей туалета - сохранил он на всю жизнь.

Костюмы сидели на нем безукоризненно и шились, по-видимому, первоклассным портным. Перчатки, шляпа "от Вотье". Но, убежден, впечатление изящества усиливалось во много крат неизменной и непостижимой аккуратностью, присущей А. Ремесло поэта не наложило на него печати. Никогда - даже в последние трудные годы - ни пылинки на свежевыутюженном костюме, ни складки на пальто, вешаемом дома не иначе как на расправку.

Ботинки во всякое время начищены; белье безукоризненной чистоты; лицо побрито, и невозможно его представить иным иным оно предстало после болезни, в гробу. В последние годы, покорный стилю эпохи и физической необходимости, одевался Блок. Видели его в высоких сапогах, зимою в валенках, в белом свитере. Но и тут выделялся он над толпой подчинившихся обстоятельствам собратий. Обыкновенные сапоги казались на стройных и крепких ногах ботфортами; белая вязаная куртка рождала представление о снегах Скандинавии.

Возвращаюсь к вечеру на Лахтинской, к полумраку рабочей комнаты, где, в просторной черной блузе, Блок предстал мне стройным и прекрасным юношей итальянского Возрождения. Беседа велась на темы литературные по преимуществу, если можно назвать беседой обмен трепетных вопросов и замечаний с моей стороны и прерывистых, напряженно чувствуемых реплик А.

Неожиданным, поначалу, показалось мне спокойное и вдумчивое отношение А. Школа, которой духовным средоточием был он, не имела в нем слепого поборника - мыслью он обнимал все живое в мире творчества и суждения свои высказывал в форме необычайно мягкой, близкой к неуверенности.

О себе самом, невзирая на наводящие мои вопросы, почти не говорил, но много и подробно расспрашивал обо мне и слушал мои стихи; не проявляя условной любезности хозяина или величавой снисходительности маэстро, ограничивался замечаниями относительно частностей или же просто и коротко, но чрезвычайно убежденно говорил, правдиво глядя в глаза: Так, насколько я заметил, поступал он в отношении.

Когда я уходил, за стеною кабинета, в смежной квартире, раздалось негромкое пение; на мой вопрос - не тревожит ли его такое соседство, А. Еще одна черта блоковского гения открылась мне, прежде чем певец Прекрасной Дамы, Незнакомки и Мэри сказался по-новому в стихах о России. После того виделся я с Блоком. С Петербургской стороны переехал он на Галерную улицу и несколько лет жил там; в доме N 41, кв.

От ряда посещений - всегда по вечерам - сохранилось у меня общее впечатление тихой и уютной торжественности.

Единственная Любовь Александра Блока

Квартира в три-четыре комнаты, обыкновенная средняя петербургская квартира "с окнами во двор". Ничего обстановочного, ничего тяжеловесно-изящного. Кабинет и в то же время спальня А. Ни массивного письменного стола, ни пышных портьер, ни музейной обстановки. Две-три гравюры по стенам, и в шкапах и на полках книги в совершеннейшем порядке.

На рабочем столе ничего лишнего. Столовая небольшая, почти тесная, без буфетных роскошеств. Мебель не поражает стильностью. И в атмосфере чистоты, легкости, свободы - он, Александр Блок, тот, кто вчера создал, может быть, непостижимые, таинственные строки и кто сегодня улыбается нежной улыбкой, пристально глядя вам в глаза, в чьих устах ваше примелькавшееся вам имя звучит по-новому, уверенно и значительно.

Вечер проходит в беседе неторопливой и - какова бы ни была тема - радостно-волнующей. Отдельные слова, как бы добываемые, для большей убедительности, откуда-то из глубины, порою смутны, но неизменно точны и выразительны.

мое первое знакомство с блоком

По собственному почину или, может быть, угадывая мое желание, А. Выражение сочувствия его радует, а замечаниям, редким и робким, он противопоставляет, по-детски искренно, ряд объяснений. Бурные общественно-политические события того времени своеобразно преломляются в душе А. Чувствуются настороженность и замкнутость художника, оберегающего свой мир от вторжения враждебных его целям стихий. С наивным изумлением узнает А.

Об обстоятельствах обыденных расспрашивает он меня с опасливым любопытством человека из другого мира. О себе говорит мало. Ни самодовольства, ни самоуверенности в человеке, чье имя уже звучит как слава, чья личность окружена постепенно нарастающим культом.

мое первое знакомство с блоком

Переходим в столовую и пьем чай. Молчаливо присутствует Любовь Дмитриевна, жена А. Большой любитель чаепития, А. Курит, с глубоким вздохом затягиваясь.

мое первое знакомство с блоком

В изгибе крупных пальцев, крепко сжимающих папиросу, затаенная, сдержанная страсть. Прощаюсь - и заранее знаю, что в последний миг встречу глубокий, чистый и пристальный взор, как бы договаривающий недоговоренное.

Тогда, в году, начал встречаться с Блоком и у общих наших знакомых - на вечерах у гостеприимного А. Кондратьева, патетического Пяста, на "средах" у Вячеслава Иванова. Помню его здоровым, крепким, светло улыбающимся - как входит он, с тревожной надеждой ожидаемый многими, держа руку с отставленным слегка локтем в кармане пиджака, с поднятою высоко головою. В кругу тех, кого он называл друзьями, был он признан и почтительно вознесен; но ни с кем не переходя на короткую ногу, не впадая в сколько-нибудь фамильярный тон, оставался неизменно скромен и прост и ко всем благожелателен.

Деликатный и внимательный, одаренный к тому же поразительной памятью, никогда не забывал он, однажды узнав, имени и отчества даже случайных знакомых, выгодно отличаясь этим от рассеянных маэстро, имя которым легион. Молчаливый в общем, ни на секунду не уходил в обществе в себя и не впадал в задумчивость. Принимая, наряду с другими, участие в беседе, избегал споров; в каждый момент готов был разделить общее веселье.

На вечере у Пяста слушал, сочувственно улыбаясь, пародии Потемкина на себя, на А. Белого, на Вячеслава Иванова; принял потом, как и все, участие в неизменных буримэ и, чуждый притязаний на остроумие, писал на бумажке незамысловатые слова. Так, сидя рядом со мной и получив от меня начало: Близятся выборы в Думу, продолжил он приблизительно в таком роде: Держите, ловите свирепую пуму, Ловите, ловите, держите! Еще не так давно, в минувшем году, придя на собрание Союза поэтов, уставший и измученный, играл он, вместе со многими, ему далекими и чуждыми, в ту же игру - и не стяжал, конечно, приза.

Остроумие, как таковое, как одно из качеств, украшающих обыденного человека, вовсе не свойственно было А. Есть, очевидно, уровень душевной высоты, начиная от которого обычные человеческие добродетели перестают быть добродетелями.

Недаром в демонологии Блока столь устрашающую роль играют "испытанные остряки": Представить себе Блока острословящим столь же трудно, как и громко смеющимся. Припоминаю - смеющимся я никогда не видел А. Улыбка заменяла ему смех. В соответствии с душевным состоянием переходила она от блаженно-созерцательной к внимательно-нежной, мягко-участливой; отражая надвигающуюся боль, становилась горестно-строгой, гневной, мученически-гордой.

Те же, не поддающиеся внешнему, мимическому и звуковому определению, переходы присущи были и его взору, всегда пристальному и открытому, и голосу, напряженному и страстному. Но в то время, в годы, когда создавалась "Нечаянная Радость", и улыбка, и взор, и голос запомнились мне светлыми и спокойными. Магическое таилось в тайниках души, не возмущаемое соприкосновениями со стихиями жизни.

Неизменно все, как было" - эти стихи записал мне в альбом А. С неослабевающим интересом встречая каждое его новое слово, издали следя за его жизнью, храня к нему благоговейную любовь, я уклонялся в то время, в силу тягостного своего душевного состояния, от непосредственной близости с А.

Помню его за эти годы в различных обликах. Ранней весною года встретился он мне на Невском проспекте с потемневшим взором, с неуловимою судорогою в чертах прекрасного, гордого лица и в коротком разговоре сообщил о рождении и смерти сына, чуть заметная пена появлялась и исчезала в уголках губ.

На первом представлении "Пеллеаса и Мелизанды" сидел он в партере рядом с женою, являя и осанкою, и выражением лица, и изяществом костюма вид величия и красоты; в цирке Чинизелли, в зимнем пальто и в каракулевой шапке, наклонялся к барьеру, внимательно всматриваясь в движения борцов; и - припоминаю смутно - видел я его в угарный ночной час, в обстановке перворазрядного ресторана, в обществе приятеля-поэта, перед бутылкою шампанского; подносил ему розы и чувствовал на себе его нежную улыбку, его внимательный взор Так продолжалось до года, когда тяжелая нервная болезнь разлучила меня с Петербургом - и с Блоком.

В санатории под Москвою, в июне года, получил я, в ответ на письмо и на стихи, посланные Блоку, письмо из.

Мое первое знакомство с программой начало электроники

Шахматова, ценное для меня по силе дружеского сочувствия и показательное в отношении душевного склада автора. Привожу это письмо в части, представляющей общий интерес: И сейчас не нахожу настоящих слов. Конечно, я не удивляюсь, как Вы пишете, что Вы лечитесь. Во многие леченья, особенно - природные, как солнце, электричество, покой, морская вода, я очень верю; знаю, что, если захотеть, эти силы примут в нас участие.

Могущество нервных болезней состоит в том, что они прежде всего действуют на волю и заставляют перестать хотеть излечиться; я бывал на этой границе, но пока что выпадала как раз в ту минуту, когда руки опускались, какая-то счастливая карта; надо полагать, что я втайне даже от себя самого страстно ждал этой счастливой карты.

Даже на языке той эры говорить невозможно. Откуда же эта тайная страсть к жизни? Я Вам не хвастаюсь, что она во мне сильна, но и не лгу, потому что только недавно испытал ее действие. Блока, его тётки М. Его стремление к сочинительству всячески поощрялось в кругу его близких, особенно матерью, Александрой Андреевной.

И бабка, и мать, и две тётки поэта были писательницами и переводчицами. Любимыми поэтами юного Блока были Жуковский, Полонский, АпухтинФет… Многие его стихи не выходят за пределы их влияния, а подчас являются всего лишь слабыми вариациями их произведений. Звезда - условный знак в пути, Но смутно теплятся огни, А за чертой - иные дни, И к утру, к утру — всё найти!

Поэт осознает, что нельзя жить так легко, спокойно и беззаботно, как некогда жил он, словно бы отгороженный от окружающего мира, от его бурь и тревог, оградой своей маленькой подмосковной усадьбы Шахматово и теплом родительского дома.

В году гимназия была окончена, и Блок довольно безотчётно поступил на юридический факультет петербургского университета. Через три года, убедившись, что совершенно чужд юридической науке, он перевёлся на славяно — русское отделение историко-филологического факультета, который окончил в году. Но, как и гимназия ,университет не оставил заметного следа в жизни Блока. В это время он переживал сильнейшее увлечение театром, прослыл хорошим декламатором, даже мечтал о поступлении на большую сцену.

Но в году театральные интересы уступили место интересам литературным. К этому времени Блок написал уже много стихов. Это лирика любви и природы, полная неясных предчувствий, таинственных намёков, иносказаний.

Им овладели, по его же собственному признанию, острые мистические переживания, волнение беспокойное и неопределённое. Такие ощущения были характерны для целого круга тогдашних молодых людей, попавших под влияние древней и новой идеалистической и религиозно — мистической философии. Живой отклик у Блока получила мысль Соловьёва о том, что в индивидуальной любви проявляется любовь мировая и сама любовь к миру открыта через любовь к женщине.

Вопрос учителя к учащимся: Назовите основные признаки символизма. Проповедь мира внутреннего, который отражается во внешнем мире. Идея Мировой Души, Вечной Женственности. В индивидуальной любви проявляется любовь мировая.